язык:
научный журнал
РОССИЯ XXI

< Выпуск № 4 от 2004 г. >

На основе сообщений СМИ о событиях в Ингушетии в ночь на 22 июня 2004 г. проводится экспертиза как самих событий, так и их противоречивых оценок официальными лицами. Отмечается, что характер действий и результаты рейда не позволяют свести интерпретацию событий к безответственности и недееспособности федеральных сил и местных правоохранительных органов. Инициаторов ингушских событий следует искать среди тех, кто заинтересован в наращивании конфликта на Северном Кавказе, в том числе в российской бюрократии и военной элите. Ингушская трагедия оказалась возможна потому, что власть оторвана от главных социальных процессов и широкого пласта российской реальности. Ее попытки свести сложность российской ситуации к сфере простых ответов на языке "технократической прагматики" мстят за себя тяжелейшими поражениями. Власти необходимо заняться проблемами информационных войн, следить за трансформацией форм, в которых развертывает себя идеология, управлять этими формами. Власти сейчас крайне нужна стратегия, отвечающая на вопросы современности. В обществе вызревает ощущение стратегического тупика, и сколько бы власть ни говорила на прагматическом "языке административного оптимизма", общество этот язык уже не воспринимает. Отчуждение "прагматиков" власти от идеологии должно быть снято. Без этого негативные процессы в стране не будут остановлены и Россия погибнет

Запад и Восток: новая «эпоха пророков»

Статья посвящена одной из самых актуальным тем современности – анализу цивилизационных матриц Запада, Востока и Юга. Предполагается, что матрица Западной цивилизации (христианство), основанная на «сюжетном времени» и прогрессорском потенциале, сейчас полностью размонтирована и не может породить ничего, кроме «модельного знания». В свою очередь матрицы Востока и Юга подвергаются ныне модернизации, которая, приводя к плавлению идентичностей, освобождает энергию пассионарности. Шансы Запада в этом противостоянии невелики. Однако анализ «коммуникативных прорывов», которые уже знала история, а также анализ религиозных и светских матриц, образующих цивилизации, показывает, что возможен механизм их комплементарного сопряжения. При этом Запад берет на себя продуцирование «бытийных моделей», а Восток – сортировку этих моделей по критерию истинности. Таким образом предполагается реинтегрировать разобщенную ныне глобальную трансценденцию.

Смысл и бессмыслица «основных ценностей»

Западные "ценности" есть феномен именно, структурно западный. Эти сугубо неопределенные, принципиально иносказательные абстракции есть опорные понятия идеологии, точнее, этико-идеологического дискурса, являющегося экзистенциальным и структурообразующим нервом "теоретической" (по Нортропу) цивилизации, или (по Витгенштейну) "формы жизни", отличительным феноменом которой является аргументация. Главнейшая для конституирования социального порядка сфера этого дискурса – межпартийная дискуссия. То есть "демократия" есть политический аспект "теоретической цивилизации", или Запада в его сугубо современном, не христианском, но постхристианском качестве, где религия, а точнее, миф и вообще эстетическое лишены актуальной социо-конструктивной роли и отправлены за стены Храма. Главная драма современности состоит в том, что теоретическое начало имманентно экспансивно. Т.е. видение Западом своих "основных ценностей" как общечеловеческих и даже (при всей совершенно обязательной их неопределенности и иносказательности!) естественных есть просто слепой рефлекс, не признающий никакой исторической реальности. Главное же, чего нынешний ("пост-исторический") Запад совершенно не может признать, это власть в ее историческом качестве – т.е. власть, не "формализованную", не лишенную соответствующего, как сказал бы Вебер, "очарования", или просто самоценности, которая есть (и на Западе, конечно, испокон веков, тоже) ценность эстетическая. Он не может признать ее ни в ее цивилизованной форме – то есть просто опознать как истинный фактор высокой социальной организации (причисляет, например, к "демократии", порядку эгалитарному по определению, современную Японию, которая есть не что иное как вершина эволюции иерархического, автократического) – ни, главное, в собственно историческом, далеком от цивилизованного и потому иной раз, увы, грубом качестве. Вообще, единственный определенный смысл понятий вроде "свободы", "демократии" и прочих, выступающих как "Основные Ценности", это отрицание власти в ее самоценности, или "самовластности". При том, что она, фактически по определению, – главный, если не единственный, фактор социального порядка в местах, не доросших до цивилизации западного уровня. В итоге все моральное влияние Запада последнего столетия (не путать с техническим!) есть слепой подрыв порядка в остальном мире.

Февральская «революция сверху» или фиаско «генералов для пронунсиаменто»

Итогом изучения участия руководителей русской армии в Февральской революции 1917 г. является совокупность историографических представлений, которые, подчас, очень далеки от исторической реальности. Исследователи рассматривали сквозь эти представления, затрудняющие создание адекватной реконструции прошлого, отношение Николая II и генералитета к оппозиции и оппозиции к императору и Ставке, характер экспедиции генерала Н.И. Иванова, обстоятельства поездки Николая из Могилева в Псков, причины отречения монарха сначала в пользу сына, а затем – брата. В предлагаемой статье автор, основываясь на анализе новых и новом прочтении старых источников, дает новую, оригинальную трактовку известных событий.

«… Свидетельствуя об отпадении от церкви…»

Сто лет прошло после отлучения Толстого, но интерес к этому событию не угас до сих пор. В нашей статье предпринята попытка реконструировать мысли и чувства Толстого, вызванные его отлучением, для чего рассматривается его позиция по отношению к церкви и вере в целом. В своем исследовании мы пришли к выводу, что основа морально-религиозного учения Л.Н. Толстого – вера в то, что человек должен поступать с другими так, как хочет, чтобы поступали с ним. Это правило, которое легко объясняется разумом, Толстой возводит до уровня космического закона, на уровень ирреальной веры. Следуя своим убеждениям, Толстой должен был бы с презрительным возмущением отнестись к постановлению синода. Таким он и предстает в его «Ответе синоду». Но исследовать мировоззрение писателя лишь по «Ответу» нам представляется неверным, такой подход был бы однобоким. Мы находим признаки глубоких душевных переживаний, которые испытывал Толстой, в его дневниках и переписке. Причину внутреннего потрясения, которое он пытался скрыть, мы склонны видеть в сомнениях, отдельные сведения о которых содержат дневники писателя за этот период, – сомнениях в созданной им самим системе моральных ценностей.